ДНЕВНИК ВЕЛИКОГО ПОСТА, 4-Я СЕДМИЦА.

ДНЕВНИК ВЕЛИКОГО ПОСТА, 4-Я СЕДМИЦА.
Вторник. «Курсы повышения квалификации»

Третья декада февраля. Холодно, ветер и грипп. Еду в Москву на недельные курсы повышения квалификации, и в голове у меня кружится всё один и тот же вопрос: кто тот, который догадался устроить курсы в самый разгар эпидемии свиного гриппа?

В столицу добираюсь электричкой. Еду и читаю «Москва - Петушки», книжку нашего знаменитого земляка Венедикта Ерофеева. Стыдно признаться, я впервые читал книгу, благодаря которой о Петушках узнала вся наша огромная страна.
С кем ни заговори:
- Вы собираетесь к нам приехать? Проще всего с Курского вокзала, электричкой «Москва – Петушки». Вы не слышали о наших местах?! Постойте, вы хотите сказать, что не читали одноимённой поэмы Венички Ерофеева?!
И тогда пристыжённый собеседник, спохватываясь, восклицает:
- Ах да, что же это я! Ну, конечно, Ерофеев, классика!
Тридцать лет мы живём рядом с городом с таким поэтическим названием —Петушки. Здесь когда-то, будучи ещё совсем молодым человеком, я женился, здесь же случились главные события моей жизни. За эти годы я поседел, состарился, дважды успел стать дедушкой и ни разу не удосужился поинтересоваться, о чём писал классик.
Тот факт, что Ерофеев — литературный классик, свидетельствует единственная мемориальная табличка, установленная на одном из корпусов Владимирского университета. В ней сообщается, что здесь, в стенах университета учился сам Венедикт Ерофеев, но скромно умалчивается причина, по которой его вышибли из этого уважаемого учебного заведения.
Пушкин, Грибоедов, Чехов — это всё те, кто проезжал мимо будущего административного центра нашего района и ничего о нём не написал, а Ерофеев написал и тем в веках обессмертил своё имя.
Что раньше люди знали о нашем райцентре? Только то, что по легенде здесь орудовала лихая шайка, грабившая честной народ, и то, что условным сигналом нападения был для них петушиный крик.
Однажды ехал в троллейбусе по Липецку. От нас это прилично, полдня езды на автомобиле. Рядом со мной стоят несколько школьников лет по двенадцати. Один из них сидит и держит на коленках портфели остальных своих товарищей.
Троллейбус подъезжает к остановке, одна из девочек-школьниц хватает свою сумку и, собираясь выходить, кричит остальным:
- Станция Петушки! Отдавай свои мешки!
Не скрою, приятно было это услышать, тем более, вдали от мест, ставших тебе практически родными.
Итак, третья декада февраля. Я еду в Москву на курсы повышения квалификации. И тоже досадую — автор начинает свою поэму от Курского вокзала и пытается добраться до Петушков, а я, наоборот, всё той же электричкой мчусь из Петушков в сторону Курского вокзала. Хоть бери книжку, переворачивай её и читай по-китайски, задом наперёд.
Из всей поэмы, во всяком случае, того, что успел прочитать, больше всего мне понравился Веничкин пассаж про Петушки. Он пишет, что это город, где днём и ночью не умолкая поют птицы, и ещё, там никогда не перестаёт цвести жасмин. Я очень расчувствовался, читая это место про наш районный центр.
В вагоне народу немного, но на всякий случай я уже приготовил медицинскую маску и был готов в любой момент ею воспользоваться. Зная заранее, что мне предстоит спускаться в подземку и пересекаться в метро со множеством пассажиров, я купил целую упаковку таких масок.
Кстати, в метро я и был тем единственным, кто, нацепив на себя маску, держался за поручень, не снимая с руки перчатку. К моему ужасу никто из москвичей не исполнял элементарных правил предосторожности. Я смотрел на людей и ломал голову: одно из двух — они или уже переболели, или успели сделать прививку от гриппа. Или третье — они просто устали бояться и не обращают на эпидемию никакого внимания.
Тогда непонятно, почему народ именно от меня старался держаться как можно дальше? Выходило, я защищаюсь от них, а они – от меня. Ничего не понимая, бросил думать о психологии москвичей, тем более, что мне, провинциалу, их всё равно не понять.
Пять дней, проведённых в Москве, сделали меня немного другим, во всяком случае, спускаясь в метро, я перестал надевать медицинскую маску. В конце концов, ничего страшного, если и заболею, потому как от того, что повышу я свою квалификацию или нет, в мире ничего принципиально не поменяется.
К тому же вспомнил, что я из тех, кто, в некотором роде, из «ряда вон выходящий». Много лет назад, ещё совсем молодым человеком, в одной из лабораторий я целый год работал с вирусом парагриппа птиц и с тех пор гриппом не заболеваю. Странно, почему я об этом забыл?
Все дни, кроме сидения на лекциях, только и делал, что ходил по улицам, периодически спускался в метро и катался на «чудо-лестнице». Находясь в постоянном окружении людей, тем не менее, я ни с кем из них не разговаривал и даже не делал попыток с кем-то заговорить. Просто ходил и смотрел на лица встречных прохожих.
Хотя, нет, вру, однажды в крошечном кафе мне подали удивительно вкусный кофе, почти как в Италии. Желая сделать комплимент, сказал официантке:
- У вас здесь так уютно, словно я не в Москве, а в Петушках. Это там, - я махнул рукой в сторону Курского вокзала, - за сто первый километр по Горьковскому направлению…
Оказалось, официантка не читала поэму «Москва – Петушки», потому и не в курсе, что в нашем райцентре никогда не замолкают птицы и круглогодично цветёт жасмин. Ещё Веничка утверждал, будто именно в Петушках живут самые красивые девушки на свете, но, увы, она не читала Ерофеева, потому на мой комплимент только презрительно хмыкнула и отвернулась.
А я дал себе зарок говорить комплименты только людям своего поколения. Потому что мы ещё что-то читаем и умеем ценить хорошие книги. Мы из тех, кто ночами стоял в очередях за ежегодной «Огоньковской» подпиской на собрания сочинений и даже сдавал макулатуру в обмен на «Трёх мушкетёров» и «Королеву Марго».
Москва сама словно большая книга, наполненная страницами жизненных историй, запечатлённых на лицах людей, попадающихся мне навстречу. Человек навстречу – очередная страничка из этой бесконечной книги судеб. Она такая же древняя, как и сама Москва. В ней давным-давно, словно в ветхом, пропавшей плесенью старинном фолианте, как обычно, не достаёт первых страниц. Они истёрлись от времени, потерялись, канули в Лету. Последние, те ещё не написаны, потому читать приходится только из настоящего.
В больших городах люди недоверчивы и часто подозрительны к тем, кто, замедляя шаг, всматривается им в лица. Всматривается, пытаясь прочитать историю их жизни. Что там написано на этой одинокой странице?
По себе знаю. В метро откроешь книжку и читаешь. А краем глаза замечаешь, что сосед, неважно, слева он тебя или справа, заглядывает в твою книжку и пытается разобрать, что именно ты читаешь. Ты и книга – это часть твоего пространства, твоего личного «я», и неприятно, когда кто-то ещё на него претендует.
Только священник — единственный человек, к которому идущие навстречу приходят сами, по доброй воле. Приходят и делятся частью своих историй. Приходят всё больше когда догоняет беда и кроме как на Бога надеяться больше не на кого. Листок за листком, так и рождаются книги жизни для одного читателя. И чем дольше на свете живёт и служит священник, тем толще его книга.
В один из дней ушёл с занятий немного раньше. Специально, чтобы ещё засветло попасть к дочери и успеть пообщаться со своими девчонками. Я знал, что к ним приехала матушка. Что все в сборе и не хватает только меня. Спешил, предвкушая, как сейчас приеду и позвоню к ним в дверь. Дверь откроется, и девчонки бросятся мне на шею. Я опущусь на колени, и мы обнимемся все втроём.
Кружил мелкий мокрый снег. Я шёл по улице «Широкой». Странное название для улицы с таким узким тротуаром. Она шла мне навстречу. Пытаясь уступить ей дорогу, я уходил сперва влево, потом вправо. А она всё равно вставала и вставала у меня на пути. Хотя в руках у неё не было букетика жёлтых цветов, меня осенило: а что, если она принимает меня за своего «Мастера».
Только, хоть я и пишу, но, в отличие от того Булгаковского Мастера, я человек счастливый. Свою «Маргариту» встретил тридцать лет назад, там у себя, недалеко от Петушков, и продолжаю любить. Потому, отойдя в сторону, уступил ей дорогу, а она пошла дальше, не оборачиваясь.
Зато я остановился и долго смотрел ей вслед. Прости, но я счастливый человек и не в состоянии помочь твоему одиночеству. Твоя судьба остаётся тебе самой, а я продолжу идти своей дорогой, несмотря на то, что мне тебя безумно жалко.
А может, я всё это себе просто нафантазировал, спеша по узкому тротуару вдоль по улице со странным названием «Широкая».

Священник-Александр Дьяченко(Брагар)
Тихвинский храм с. Иваново